Я пою печали песни. Горе у меня.
Потонула моя лодка, только вышла в путь:
Потерял в Манас-ауле верного коня,
И тащу седло, и песней облегчаю грудь.
Говорят, людей ни разу дом не обманул.
А меня-то кто заставил ковылять пешком!
«Коль хорош кунак в ауле, так хорош аул».
Врет пословица! Ну есть ли капля правды в том?
Был готов навес прогнивший рухнуть каждый час,
Так еще повременил бы хоть один денек!
Все подпоры продержались, видно ждали нас,
— Что за вежливая кровля, кто бы думать мог!
Не кручинились гнилые балки да столбы,
Что они придавят душу тела моего.
Не расплакалась и кровля от чужой беды,
Конь мой был семьи кормильцем,— отняла его.
Ты, как серый волк, неволи, конь мой, не терпел,
— Как же враг тебя, лихого, в свой капкан завлек?
Разгрызал ты сталь зубами, был могуч и смел,
— Неужели от обвала ты спастись не мог?
Ты скакать умел на кручах неприступных скал,
Точно серна молодая прыгал с высоты,
Неподкованным копытом искры вышибал,—
Что ж, иль выхода из хлева не заметил ты?
Люди плачут, если градом покосило рожь,
Но мое добро живое не побил бы град!
Будут звать тебя лужайки,— только не придешь,
И, с тобой в разлуке, травы горько загрустят.
Чтобы плакать без помехи о коне лихом,
Брошу в угол хлыст и торбу,— не нужны вы мне!
Чтобы в горле не стояло горе, точно ком,
Буду петь седлу да сбруе песню о коне.
Седоки, которых часто скидывал он в грязь,
То-то радоваться будут гибели коня!
Тех, кто сыпал мало корму, бил он, осердясь,
— Эти тоже посмеются, увидав меня.
Если б день его кончины вычислить пришлось,
Множь на двадцать и четыре восемьдесят лет,
А потом прибавь тринадцать, три недели сбрось,
Вычти трижды три недели — и найдешь ответ.
1933
